- Убей ее, - между
делом приказал Лев. Он еле вместился в тесное кресло с резными подлокотниками. Ладомар
опешил. Ему послышалось? Нет, ему определенно послышалось! Отдав приказ, Верховный
принялся чистить ногти, делая вид, что ему наплевать на происходящее. Но от
паладина не укрылось тщательно «скрываемое» желание показать равнодушие.
Рыцарь, наверное, сам не понял, какой дал приказ.
- Делай, что он
говорит, - просипел Шаман. Мерзлый застыл в самом дальнем углу мрачной комнаты, и в темноте чуть
светились бирюзовые глаза нелюдя. Посреди залы стояла Лемилла. Ничего прежнего
от той девушки, которую воин Небесного провел через перевалы. Бездумное
существо непрерывно раскачивалось из стороны в сторону, отчего безжизненные
руки болтались, словно тряпичные.
На потолке монотонно потрескивала тусклая лампа. Ее мерцающий
свет вырезал из тьмы умиротворенное лицо рядового Падланова. Парень
дремал, положив руки на гашетку зенитной установки, орудие которой
мрачно глядело на массивный шлюз бункера.
Валера Устин с тихим смехом толкнул в бок Бутылина и кивком указал на эту картину:
-Смотри, а? Опять дрыхнет, говнюк!
-Угу, - сухо отозвался ефрейтор и на миг оторвался от сканера.
-Куда ходил-то?
-Посрать, бля. Торопился еще. Зачем? Все равно пусто.
Устин промолчал. Пусто - означает, что в радиусе километра от
бункера нет ни единой живой души. Команда Страдивари должна была
вернуться еще час назад.
- Обед, - в камеру влетела миска с горячей похлебкой. Огромный стражник сквозь зубы выругался, в сердцах ударил древком алебарды о каменный пол и произнес:
- Прости, дружище, споткнулся. Ты тут не продрог еще?
Ладомар молча взял миску и пальцами, обжигаясь, выудил из нее парящий кусок вареного мяса. С лязгом захлопнулась дверь в его темницы, клацнул массивный запор.
- Если вдруг холодно будет, ты мне сообщи, - доверительно проговорил бугай. Паладин даже вида не показал, что удивлен такому отношению. В темницах, как ему казалось, с пленниками должны обходиться иначе.
- Не стесняйся, главное, хорошо? – здоровяк не унимался, стоял у решетки, смотрел на пленного южанина и нервно покусывал губы. Ладомар прожевал кусок мяса, отметил невероятный вкус специй, и снова запустил руку в миску. В местных тюрьмах и кормежка на уровне. Может, стоит убить кого-нибудь, чтобы навсегда с таким комфортом тут поселиться?
- Вот фантазер! Я ж тебе ясным и здоровым языком говорю – оденься!
Слушай старших, и будет тебе почет и уважение! – Разящий тряханул
сомнительного вида шубой перед лицом Ладомара. Паладин стал медленно
закипать.
- Зачем? – сквозь зубы повторил он.
- Да свались ты в Кузню! Одень, а потом задавай вопросы. Сам поймешь! Не хочешь одевать, хотя бы в руки возьми, когда вызовут!
Паладин, Таната и командир Лихих расположились в небольшой каменной
зале, освещенной приятным голубым огнем. Сотни магических свечей на
хрустальных люстрах смогли отогнать тяжелые, агрессивные цвета Ревущей
долины.
- Я не понимаю, зачем мне ЭТО надо брать в руки на встречу? – процедил Ладомар.
Таната, безропотно взявшая подношение Разящего, неодобрительно покосилась на южанина.
- Ну возьми, раз надо! – неожиданно пришла на помощь Лихому девушка.
- Вот видишь, и лапушка наша понимает, что сделать надо, а ты все артачишься! Забирай!
С каменным выражением лица паладин взял в руки колючую, пахнущую каким-то зверем шкуру.
- На ней что, собаки спят? – зло поинтересовался он.
- Ой, фантазер, - всплеснул руками Разящий. – Вот как ребенок, честное
слово! Все так, как должно быть. Скоро сам поймешь! А вот собачек ты
уже сам придумал.
Больше всего за последние дни Ладомар устал от топота копыт и шума. Когда едешь один, или с товарищем, это не так заметно, а когда по тракту двигается большой отряд всадников – начинаешь медленно сходить с ума. Безумие усиливается ночью, когда Лихие затягивают пьяные песни, а кони до рассвета всхрапывают да сбруей звенят.
Разящий постоянно находился неподалеку. В собеседники коренастый всадник не набивался, зато охотно крутился вокруг Танаты, впрочем, рамки местных законов не переступая. Девушка на все знаки внимания реагировала с улыбкой, но не более.
Воительница, кстати, раздражала Ладомара все больше. Особенно не прекращающимися расспросами о Старре. Лучше бы она сделала все возможное, чтобы спасти бывшего короля, а не с восторгом в зеленых глазах выслушивала сухие рассказы паладина.
Правитель из Смутных Королевств как будто околдовал девушку из Анхора. Сказать по совести, Ладомар немного ему позавидовал. Так все просто у него оказалось… Так непонятно быстро. Хотя отдача точно замучает.
Заговоренный наконечник стрелы появлялся в руках Ладомара все чаще. Паладин, и до этого привыкший жить в молчании, компаний не искал. Простые Лихие также не пытались заводить с ним знакомство. Одна попытка была. Веселый, бравый, с пышными усами кавалерист обронил в адрес Ладомара какую-то невинную шутку. Друзья посмеялись, а паладин молча глянул в глаза остряку и растянул в злой улыбке тонкие, бледные губы. Шутник больше старался в сторону дикого южанина не смотреть и товарищам не советовал. Среди лихого царства анхорских всадников паладин Небесного Горна смотрелся рыцарем смерти. Вечерами он подходил к костру, садился у огня и, не мигая, смотрел на пламя, поигрывая наконечником стрелы.
Энтари умирала. Два дня назад из ее комнаты вышел лекарь и молча развел руками. В доме стало неожиданно тихо и пусто. Дух болезни, закупоренный в опочевальне пожилой травницы, все равно добирался до случайных прохожих. Селяне сутулились, старательно прятали глаза и ускоряли шаг, мечтая оказаться подальше от места чужой трагедии. Вся деревня знала – Энтари не спасти.
Вчера шестидесятилетняя травница потеряла сознание. Теперь из комнаты доносился лишь сдавленный хрип, в который превратилось дыхание умирающей.
На горькую весть из столицы примчался юный племянник. После последней вылазки князя он, наконец-то, получил почетный знак дружинника за заслуги на поле боя, но отпраздновать не успел... Узнал о судьбе тетушки. Дом встретил его закрытыми ставнями и тихим плачем.
Лина, дочь Энтари, успокоиться не могла. Слезы душили её, сердце выло от боли, и в затхлом, тяжелом воздухе избы то и дело раздавался жалобный стон скорбящей девушки. А свидетелем тому был только облезлый черный кот матери, уже второй день безвольно лежащий на печи. В тот день, когда травница потеряла сознание, животное впервые отказалось от пищи.
Деревня же продолжала жить. Прошел со свирелью пастух, коров на Малое Поле погнал. На окраине загрохотал молот Стеньки-кузнеца, со скрипом мимо дома проползла телега. Деревня жила. Энтари – умирала.
